Я проснулся, и он уже был - Олеся Литвинова

– Откуда ты знаешь? – Он помолчал. – Я вчера что-то пережил. Хулиганы, о которых я тебе говорил, продают чай, а стол мой им нужен, чтобы показывать его как памятник придуркам, пока они ведут жертву в магазин разводилова.

– Да.

– Ты знала?

– Конечно.

– Какую, блин, это приносит пользу? С другой стороны, чай-то девушке продали… Но они сказали, что в этой комнате никто не живёт. Что меня нет.

– Ты есть, Серёж, а они – мусор земли. Ничего не создают, никому не помогают. Какая разница, что они делают со столом, – избавимся от него, и ладно. Как дела с Антоном?

– Я его не нашёл, – сказал Серёжа и смутился. – Я всё обыскал на парковке, а потом, ты знаешь, попал на площадку, потому что мне стало плохо, и на ней было очень тихо, и я очень остро почувствовал, что я всё-таки существую и существую даже в нескольких мирах одновременно, несмотря на всю эту ж…

Марина качнула головой:

– Серёжа, милый. Разве найти Антона не в твоих интересах?

– В моих.

– Ты не помнишь, в каком состоянии ты был вчера утром? Потомственная германистка пожимает внизу людям руки. Продолжай искать смысл жизни, и скоро она откроет музей твоего стола. Всем будет казаться, что ему самое место в твоём окне, что по-другому и быть не может.

– Ты права. – Серёжа переменился в лице. – Она того и хочет.

– Вспомни, как тебе было плохо. Вспомни, что ноги мёрзли, что малявки толкнули, что ты в конце концов портишь чьи-то полы. Это сейчас светит солнце, а в первые дни, когда стол только появился…

Он схватил рюкзак и нетвёрдым шагом направился в каморку к охраннику. Тем утром Антон сидел на своём законном месте, в продавленном кресле перед мониторами, и что-то разглядывал в телефоне. Серёжа встал на пороге и тупо посмотрел на него, не веря, что он может находиться в этой комнате и что он вообще существует.

– Мне нужно посмотреть записи с камер, – сказал он.

Антон вздрогнул и перевёл на него взгляд. Открыл рот, закрыл. Снова открыл:

– Привет. Чё?

– Здравствуйте. Я из восьмой комнаты, у меня стол в комнате.

– Ага, наш говорил чё-то. – Антон привстал со своего кресла. – А где он?

– Кто?

– Ну шеф.

– Не знаю.

– А как без него смотреть?

Серёжа пожал плечами.

– Я не могу без шефа показать, – удивлённо сказал охранник. – Кто тебя знает. Приходите вместе, я включу. Ты знаешь, за какое число?

– Да, – ответил Серёжа. – Как жаль.

– Да ты сходи, он щас был. Мне не жалко, но ты понимаешь.

– Нет, знаете, – сказал он и запнулся, потому что в каморке оглушительно запахло цветочными духами. – Мне…

– Я-то ещё долго тут буду. Чё мне делать. Чёрт-те чё – какой-то стол. Я его снизу видел.

– Просто сильно опаздываю, – сказал Серёжа. Он не опаздывал. Он слышал, как в коридоре раздаётся стук каблуков. – Давайте лучше завтра посмотрим.

– Да ты бы его нашёл… Окно-то у тебя разбито?

Дверь каморки закрылась.

Похожая на медведицу преподавательница сидела за своим столом и читала им вслух. В кабинете было только одно окно, и помещалось оно в потолке. Солнечные лучи прижимались к нему щекой, но их никто не пускал. Сидя в полумраке, в самом углу аудитории, Серёжа слушал и с подрагивающим сердцем ловил каждое слово медведицы. Она читала письмо английского лорда, который жаловался другу-философу, что разучился последовательно размышлять и выражать себя через язык. Он писал, что отказался от выступлений в парламенте, от поэзии и разговора вообще, потому что перестал понимать слова. Беда его в том, что ничто на свете не кажется ему мелочью и он чувствует так много, но повисает в пустоте, когда пытается описать хоть что-нибудь.

Это письмо – мистификация, его придумал и написал один австрийский поэт в самом начале двадцатого века, сказала медведица, когда старые опоры были разрушены, а новых ещё не создали, и европейское общество вступало не в светлое будущее, а в серое пятно, дышало плохим воздухом и билось в припадке, не понимая, что у него осталось и что ему теперь делать. Это общество тоже потеряло язык. Серёже казалось, что оно – это он и что вымышленный средневековый лорд – это он. Он сжимал синюю ручку, ему дуло от двери в спину, а он всё думал и думал о нём, разодетом, спокойном, сидящем на лошади, которая вязнет в рыхлой земле. Лорд ехал по полю и смотрел на закатное солнце, и Серёжа был ветром, который обхватывал шляпу этого человека, и самой этой шляпой. Столько красных лучей и крестьянских шагов разделяло его и Серёжу, а мальчик всё равно был там, на поле, и свежевспаханное поле было тут, в аудитории, нём.

Он, как и австрийский поэт, писавший это письмо, вступал в странное время, когда сад за Дымском и башкирский обрыв уже пропали, не собираясь возвращаться, а ничего нового у него ещё не было. Или было? Можно ли сказать, что ворота, чайный магазин, мокрый куст и наполовину освещённый луной стол стали заменой ледяной садовой реке? Или реке Чёрной? Или анапскому морю? Или их никогда отдельно не существовало, а существовал только Серёжа, который носил их внутри и приводил с собой за руку повсюду, куда сам приходил, приезжал?

Пока он задавал себе эти вопросы, медведица закрыла книгу, посмотрела на окно в потолке и сказала:

– Что вы об этом думаете? Почему человек двадцатого века теряет способность выражаться и должен прибегать к мистификации, чтобы хоть как-то справиться и хоть что-нибудь сказать?

– Я – свободный человек? – спрашивал дядя, дёргая его за рукав.

Он не понял, как это случилось, но он пошёл прямо в толпу, прямо на тех, кто стоял вокруг германистки и со скучающим видом смотрел то на неё, то на асфальт, то на стол в окне. Его окружило множество запахов. Кашель. Кто-то, очевидно, узнал его и показал на него пальцем, потому что толпа немного расступилась и устремила взгляд на Серёжу. Он виновато улыбнулся ей:

– Висит?

– Это ваш? – раздался из толпы хриплый голос.

– Наш.

– Прикольный.

Германистка засмеялась этому безграмотному слову и сказала:

– Привет, мальчик, отучился?

– Освободился, – ответил он и шутливо приподнял шапку.

– А вы чё, его не собираетесь вытаскивать? – сказал один мужчина, который стоял рядом с Серёжей. – На хера он висит?

– Кто-то засунул его. И оставил.

– Ни хера себе. Ну достаньте, и всё.

– А вам какое дело до этого стола? – возмутилась германистка. – Вы тоже его сосед сверху?

– Да мне никакого дела. Просто странно, да и чё вы, с разбитым окном что ли спите?

– У меня обогреватель, – сказал Серёжа. – Всё в порядке.

По толпе пробежался смешок, и он снова улыбнулся. Какой-то парень сделал шаг вперёд и сфотографировал его стол на телефон. Потом крикнул, обращаясь ко всем:

– Обычный дом в Петербурге, а что?

– Декорация. Украшение.

– Может, помощь нужна? – настаивал другой мужчина.

– Да нет, спасибо, – ответил Серёжа.

– А то у меня бригада, я помогу спустить, и вы больше его не увидите.

– Бригада! – Германистка сделала большие глаза.

– Недорого возьму.

– Спасибо, – сказал Серёжа.

– Не приходил больше господин с полами? – спросила она у него, наклоняясь и понижая голос. Он покачал головой. – Славненько.

– Думаю, он ещё объявится.

И он объявился. Распрощавшись с толпой, Серёжа со скоростью вихря взобрался по лестнице, насвистывая себе под нос, и немного замешкался у двери гостевого дома, пока доставал ключ. Кто-то ткнул его пальцем в спину. Он обернулся: это был человечек с пятнами на куртке.

– Здравствуйте.

– Почему мне теперь никто не отвечает на звонки? – зло спросил он. – А?

– Не беспокойтесь. Подождите. – Серёжа вставил ключ в скважину и открыл дверь. – Пойдёмте вместе, я проведу вас к хозяину. Вы же ему звонили – что, он больше не берёт?

– Не берёт, – выплюнул человечек, проходя в коридор и наступая на красный ковёр своими шлёпанцами. – Куда?

– Сюда. – Серёжа указал ему на кабинет.

Тот постучал, нажал на ручку двери и сразу же просунул внутрь лохматую рыжую голову. Серёжа с любопытством подошёл ближе.

– Приветствую, – громовым голосом поздоровался